Леся Шевцова. Відкриваючи себе ближньому (рец. на кн.: Господи, Ти відкриєш уcта мої… Йосиф Зісельс у розмовах з Ізою Хруслінською)

Додано by

В мире заочной коммуникации смайлами, мемами и эсэмэсками открыться кому-то совсем непросто. Ведь твое сообщение — лишь одна из многих вкладок на экране гаджета, заменяющего живое общение. И как хорошо, что среди нас есть те, кто хочет слушать, и те, кто, открывая свои уста, открывает и душу. Иза Хруслинская и Иосиф Зисельс почти на четырехстах страницах закрываются в воспоминаниях и рефлексиях, чтобы открыться друг другу и читателю. А он, читатель, отложив смартфон и взяв в руки книгу, сможет поговорить с двумя незаурядными личностями и, что самое важное, с самим собой. Читати далі



Олена Фінберг. Рецензія на книгу Олени Стяжкіної «Мовою Бога»

Я давно привыкла к чтению 2—3 книг одновременно. Одна для души, вторая — для работы, третья — для метро или самолета, четвертая, пятая.. Каждая занимает отведенное ей место и ждет своей очереди. Время, когда я открывала книгу и уже не могла выпуститьееиз рук, когда читала весь день, забросив домашние дела, читала ночью с фонариком под одеялом, ушло безвозвратно. Что искала в книгах? То же, что и все. Кем быть? Как быть? Быть или не быть?

Долго надеялась найти ту главную, которая ответит на все вопросы. Пока не нашла.

***

Повесть Елены Стяжкиной «На языке Бога» читается на одном дыхании от начала до последней строчки. Неотложные дела оказываются не такими уж обязательными, телефонне звонки — неслышными, компьютер замолкает.

***

Донецк – фантомная боль Елены Стяжкиной. Не отпускает. Как в свое время Витебск не отпустил Шагала. До последнего своего дня великий парижанин выписывал из себя свій Витебск.

Ностальгии свойственно редактировать прошлое, вспоминаются розы, а не шипы. Немногим удается увидеть на расстоянии реальное, не газетно-телевизионное настоящее, осознать глубину беды.. Почти два года назад «город тысячи роз» превратился в оккупированную территорию. Уехать в другие места оказалось намного проще, чем расстаться с городом.

«У нас нет земли, на которую надо вернуться, но есть та, на которую еще можно прийти»

***

Повесть — притча, диалог двух героев. Абсолютно точно, хлестко выписанная реальность, где быт перерастает в бытие. В Эдеме есть место и льву, и шакалу, и обезьяне и змею. И для «тысячи роз» есть место. И для «кормильца всея страны». Без порожняка.

Дима и Инвия Ревазов. Первые портреты — глазами друг друга. Каждый портрет в рамке, за пределами которой не образ,- судьба, множество разных судеб, которые небесный куратор зачем-то свел на п’ятачка грешной земли..

Начало повести — день рождения Димы. На столе — салат из рыбных консервов, плавающий в луже жира. Лужа становится все больше, покрывается пленкой. Вроде бы и еда, а прикоснуться противно. Не нравится — не ешь. Можно вообще не обратить внимания, не заметить. Уродство, вызывающее тошноту, затягивает как воронка цунами, оставляет зарубку в памяти.

(Вы помните, как начинается роман Юрия Олеши «Зависть»? «По утрам он поет в туалете». Все. Есть образ, есть ствол. Дальше — только ветки, которые отрастают от этого ствола)

«После рыбного салата Дима стал частью ревазовской жизни».

Дима, глазами Ревазова, штриховой портрет: трогательный, непосредственный, опасный, жестокий. Жестокость в Диминой истории пока что и не просматривается. Но Ревазов- из породы гонимых, из тех, у кого интуиция отфильтрована кровью, кожей, спинным мозгом. Опасность ощущается на глаз, на нюх.

А у Димы и фамилии- то нет. Не важно. Нет корня, нет ствола. Только листья, которые осенію опадут, исчезнут зимой, а летом, может быть, снова появятся. Или не появятся, если иссушит дерево жара или мороз погубит. О смерти листьев заплачет лиш маленькая девочка, дочь Ревазова. Взрослые редко плачут.

Дима говорит правду или о правде: «Мой папа украл.., моя сестра – дура, муж купил ей диплом».

Дима говорит, Ревазов чувствует. У Ревазова – чутье, у Димы — чуйка, Чутье дается от природы, как шестое чувство, чуйка вырабатывается, как механизм выживания. Чутье подсказывает Ревазову поиск решений. Чуйка обучает Диму быть «хорошим». Проклинать, ненавидеть, держать « нос по ветру», выныривая «в совершенно невероятных кителях и погонах». Чуйка ни разу не подсказала Диме мисль заняться собственным бизнесом.

Чуйке необходимо право на исключительность: «Не такой, как все …никто меня не понимает. А я умный ..Я смогу .. Я в бедности не буду ..И она .. (Танька- стерва желанная , жизнь правильная ..) меня полюбит. Я же хороший».

***

Вас тошнит от рибного салата? Рано сдрейфили.. Это прелюдия. (Пре-людия.. А люди — потом?)

***

«Дима — ты дома, тебе все можно», говорит одна из героинь. Дима — дома. А Ревазов?

«Глазами Димы Ревазо вбыл старым, успешным миллионщиком. Отцом, самцом.. Евреем». С приличной мамой и любящей «танькой». Не важно, что не старый, не миллионщик, что не еврей, а ассириец. Что до образцового самца не дотягивает килограммами и сантиметрами. Важно другое, чего «хороший» Дима в слова сложить не может, но ощущает, как нетто чужеродное, непонятное, притягивающее. «Дорога, по которой шел в мир ассирийский народ, была крепкой, широкой, мощеной древними теплыми камнями. И идти по ней было сладко, и хотілось идти, потому, что дороги не знают усталости, а только длятся и длятся».

— «Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».

Все мы кременами что-нибудь как-то почитываем. Прочитать — не прожить.

***

Дальше — триллер. Ревазов, лежащий на полу , связанный бельевой веревкой, Дима стоит над ним с наведенням пистолетом. Жизнь — смерть. Смерть, пришла на дом, смерть «не для боли, а для унижения». Диалог, начатый задолго до описываемого момента. Разговор прерывается, возобновляется, снова прерывается из-за своей, казалось бы совершенной бесполезности, бесперспективности, разновекторности.. Один выстрел- и конец разговору. Ревазову – время подводить итоги, Диме -звездный час.

***

-« Мы тебя выследили.

-А я и не прятался…

-А надо прятаться! Надо прятаться».

Чуйка подсказывает: надо прятаться, чтобы чужие не увидели, не вспомнили проклятый рыбный салат, чтобы право «быть хорошим» ни у кого не вызывало сомнений. Надо прятаться.

«- Мы тебя казним! Убьем! В концлагере сгноим! На провода кинем.

— … Понимаешь ли ты это, рожа жидовская?»

Жидовская — не своя, чужая, нездешняя, непонятная, а потому еще болем ненавистная. Дима, «хороший», у себя дома, ему все можно. Сейчас, с пистолетом в руке, можно все высказать мерзкому «хачу». Пусть расплатится за свою удачу, за память ассирийских камней, за деда, за любовь женщины. Вот он — триумф!

— К позорному столбу и расстрел!»

Или к кресту — на смерть. Дело техники.

***

«Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».

Память Ревазова много длиннее памяти города — полукровки. Его народ не забыл время, «корда деньгами были ракушки и шкуры зверей ..и когда все это превращалось в тлен». И он точно знает точки сбора, куда нужно бежать в случае опасности. Его история, от теплых ассирийских камней до расстрельных НКВДешных списков, до ДНРровских подвалов, впечатана в гены.. «Ничто не было последней каплей и все было ею»

Нужно сохранить род, сохранить себя, рассказать обо всем своїм детям, чтобы они рас сказали своим. Нужно бежать из Содома. Этот город обречен. — «Я не поеду. Я живу тут всю жизнь».

«Вся жизнь» переплетает между собой множество сюжетов. Случайная знакомая, дешевая проститутка счастлива, от того, что развозит еду и лекарства ослабевшим старикам. Соседка без имени (просто «путин прийди») поддерживает Ревазова в самую тяжелую минуту. «Свой», который даже не стал другом, гибнет, подставившись под. предназначенную Ревазову пулю.

Сколько праведников оставалось в Содоме? Жена Лота становится болем понятной, чем Лот.

***

— «В каком веке вы прекратили сопротивляться?»

«Ревазов ..убивал легко. В первый раз задумалсятолько на миг: нож или пистолет. Выбрал нож. Резко и акуратно всадил между ребрами»

«Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».
А как там «Не убий?». Не дочитал? Не понял?

И прочитал и понял. И увидел. И мертвую девочку в мусоном баке, и миномет на крыше, и тело убитого, которое пришлось визволять из морга, и тетку-соседку, пообещавшую при случае донести… «Человек с ружьем сам боится. И чем більше боится, тем чаще стреляет».

***

— «Проси, Ревазов. Учись просить». Проси не на своїм непонятном языке Бога, а на простом и ясном, с домашними матюгами, завистью, халдейством, нищенством, предательством одуреним властью, опьянением кровью.

***

— «Ты меня не слушаешь опять. ..Ты ни разу в жизни меня не выслушал.

— Мне больно, я хочу умереть..

—Хочу проснуться так, чтобы меня больше не было».

Но до того – обязательно стать «хорошим»: богатым, уважаемым, сытым, пьяным. Натешиться Танькой и дорогой машиной, жидовскую рожу в землю вдавить, не для боли, а для унижения, заставить просить, увидеть страх того, кто может читать на языке Бога.

— Дима, ты дурак?

***

Пойметли язык Бога тот, кто ни разу не слышал его? Ни от деда, ни от матери, ни от учителя? Чье семя занес шальной ветер в угольный город и бросил на выжженную, вытоптанную землю.

«Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».
Что ж это за язик такой, почему человек с ружьем смертельно завидует тому, чия жизнь зависит лишь от пальца, лежащего на курке? Одно движение — и нет ни языка, ни его носителя. .

И вдруг – гром средь неясного неба. Телефонный звонок. Стерва-Танька, рука Всевышнего, протянутая для спасения.

И черная точка пистолетного дула на время отводится в сторону.

И путь к бегству, к спасению.

И возмездие господнее палачу — инсульт, ранение.

И вот-вот жертва и палач смогу поменяться местами.

Не смогут. Срослись, как близнецы сиамские. Своей болью, воспоминаниями, иллюзиями, обидами, победами, поражениями. Городом детства, в котором каждый укоренился по-своему, где корни так тесно переплелись, что разорвавих, можно лиш вместе погибнуть.. Один говорит на языке Бога, а другой вообще не говорит. Только шевелится.

Пре- людия.

***

«Я могу читать Библию в подлиннике». На языке Бога».
Спецназ Господний. Можешь – читай. Живи… Это не блажь твоя, «хочешь копай, хочешь- не копай». Родимое пятно. Твоя плата за избранность. За автоматически засунутые в карман ключи от придуманного рая, «как придуманная Ассирия, как оплаканная дедом Урмия». За надежду вернуться туда, где острым был страх и пульсирующий восторг, туда, где остались запахи, целованные запястья, любимая женщина. За дар — читатьБиблию на языке Бога.. .

Жизнь каждому дана по силам. Кому сколько вынести, столько и дано.

Молись, не молись, Бог окажется реальностью.

Елена Финберг



Топ-2015 від Центру Юдаїки

Додано by

Ми вирішили підбити підсумки 2015го року, аби разом подивитися на те, чим цей рік позначився на діяльності Центру Юдаїки – видання, проекти і події, що ми їх вбачаємо найціннішими досягненнями за минулий рік.

1. Оля Гнатюк. Відвага і страх.
Аж ніяк неможливо не пишатися книгою, що була визнана Книгою Року
Львівським Форумом видавців. Водночас неможливо не пишатися книгою, яка
робить значний крок для української гуманітаристики. Це мереживо
історій, що ними викладалась бруківка 1939-го року у Львові. Це не ще один
знеособлений аналіз сухих звітів історичної ходи – це долі, виписані з
архівів власної родини, знакових постатей та тих, на кому око читачів до
цього не зосереджувалось. Пані Оля пише не історичну книгу – вона пише
книгу історії. Життя в окупованому Львові описано з перспектив особистих історій героїв книги. Головну увагу зосереджено на поведінці людей, що постали перед загрозою смерті. Однак незвичність оповіді, що спирається на щоденники, спогади, листи і навіть протоколи допитів, полягає не тільки в цьому. Йдеться про долю людей і водночас долю польської, української та єврейської інтеліґенції, про складні стосунки між ними, про різні вияви солідарності та ворожості, в основі яких лежали відвага і страх. Читати далі

Розділ: Новини


«Багателі» Валентина Сильвестрова

Додано by

У буквальному перекладі з французької «багатель» означає «дрібничка». З легкої руки Франсуа Куперена ця назва закріпилася за невеликими, легкими для виконання музичними п’єсами, призначеними переважно для фортепіано. Багателі, які Валентин Сильвестров, на той час автор уже 9-ти симфоній, почав писати у нульові роки, спочатку також мислилися ним як невибагливі п’єси: композитор неодноразово підкреслював, що вони створювалися без усілякого наміру, самі собою. Але поступово з них склався цілий «багательний епос». Читати далі

Розділ: Новини